Плитченко Александр Иванович

«С МИЛЫМ КРАЕМ ДЫШУ ЗАОДНО…» («Родительский дом» Александра Плитченко)

На рубеже 1960 — 1970-х годов в журнале «Сибирские огни» появились новые сотрудники. Тогдашний «главный», Александр Иванович Смердов, взял редакторами в отдел прозы двух молодых талантливых поэтов — Александра Плитченко и Геннадия Карпунина. Один — немного старше, другой — чуть раньше вступил в Союз писателей. Но оба уже на слуху и подавали большие надежды. Выбор оказался удачным: оба надолго прижились в журнале. Сам Смердов относился к ним по-отечески и шутливо называл их «бояре», подразумевая себя князем своей редакционной вотчины. Впрочем, с полным для того основанием, литературным наставником — тоже. «Бояре» долго были в одной упряжке, потом пути их разошлись, и дальше они двигались как бы параллельно, ревниво следя друг за другом. У них имелось много общего, даже родственного, но каждый был ярко самобытен и неповторим. И каждый внес свой весомый вклад в литературу и культуру Сибири.

Чуть раньше из «бояр» на поэтическом небосклоне Новосибирска появился Александр Иванович Плитченко. Хотя, конечно, говорить о нем только как о поэте, было бы, наверное, неточно.

Во всяком случае, однозначно сказать, кто он — стихотворец, прозаик, публицист, переводчик, драматург, литературный критик — вряд ли возможно. Александр Плитченко плодотворно работал во всех этих жанрах. Он писал стихи и поэмы, повести и пьесы, критические статьи и рецензии, эссе и публицистические материалы… Он активно переводил с языков народов Сибири (особо тут надо отметить перевод алтайского героического эпоса «Маадай-Кара» величиной в несколько тысяч строк). Сам себя Плитченко любил полушутя называть «многостаночником». И все же главным и любимым его «станком» была поэзия. С нее «на заре туманной юности» началась его жизнь в литературе, с ней не расставался он до последних дней своих.

Наверное, не будет преувеличением сказать, что он и родился поэтом. Во всяком случае, как сам он вспоминал, «сочинять и записывать придуманное начал, когда еще толком и писать не умел… В старших классах начал писать постоянно и много». В четырнадцать лет Саша Плитченко опубликовал первые стихи и рассказы в районной газете. В двадцать дебютировал в еженедельнике «Литературная Россия» с добрым напутствием известного советского поэта Егора Исаева. Ну а год спустя, в 1964-м, вышла первая книжечка стихов Александра Плитченко «Про Сашку».

Кстати, именно в этом году я впервые увидел ее автора. Было это далеко от Новосибирска — во Владивостоке. Я в то время учился в Дальневосточном университете, похаживал в литобъединение при местной молодежной газете «Тихоокеанский комсомолец». И вот однажды «на огонек» заглянул чернявый матросик с тетрадочкой, назвался Сашей Плитченко и попросил послушать его стихи без очереди, потому что ему не часто удается вырваться в увольнение (служил Саша комендором на крейсере). Стихи явно выделялись, из тех опусов, которые здесь обычно звучали. Через несколько дней они были опубликованы. А чернявенького комендора я с тех пор больше не видел. Но фамилию запомнил, и когда где-то находил опубликованными его стихи, радовался, как встрече с хорошим знакомым. (Новая же наша очная встреча, подтверждая истину, что пути Господни неисповедимы, произойдет уже через полтора десятка лет в «Сибирских огнях», где Александр Плитченко в это время служил ответственным секретарем, а я пришел работать редактором отдела прозы).

А публиковался и издавался он с завидной регулярностью (одних только поэтических сборников вышло при жизни поэта два десятка).

Хотя сама по себе плодовитость еще мало о чем говорит. Однако всем своим творчеством Аалександр Плитченко доказывал, что пишет он те только много, но и хорошо. Прозрачно-чистый и ясный, как утренний воздух сельского приволья, стих его сразу же располагает к себе, ложится на душу.

 

Полевыми птицами звенело,

Осыпало росы на леса,

Утро не алело — зеленело

И текло от почвы в небеса!..

 

Был рассвет просторный и высокий,

Оживала, зеленея, высь —

Мощные древесные потоки

В небеса привольно пролились.

 

И где зелень стала голубою,

Над землей умытой, молодой

Говорило раннею листвою

Дерево с последнею звездой…

 

А главным предметом изображения едва ли не с первых литературных шагов становится у Плитченко «родительский дом». Так поэт назвал одну из своих книг. Назвал глубоко продуманно, ибо понятие «родительский дом» значило для него чрезвычайно много. Прежде всего, конечно, — это «дом, в котором мы рождаемся», который «полнится запахом хлеба, березовым свежим теплом». И в стихотворных картинах Александра Плитченко он хорошо зрим, почти осязаем. Как, впрочем, и чудные пейзажи золотой «матерь Барабы», где «над травой, над птицею витают сказки теплого летнего детства».

С той же проникновенной лиричностью и любовью поэт рассказывал и о дорогих его сердцу людях «родительской земли» — будь то вечно живые в памяти отец и мать, «уличный пастух» Гриша Стрельников, старик из села Волчья Грива или же механизатор, который на своем тракторе «у березняка черную борозду тянет».

Поэт среди них тоже не чужой. В Барабе, в селе Чумаково Куйбышевского района Новосибирской области, Александр Плитченко 9 апреля 1943 года родился. (Школу закончил уже в Каргате). В этой суровой, но духовно благодатной среде «прорастал» он в лихую военную и послевоенную годину, о чем не раз впоследствии вспоминал в своих произведениях. Здесь получал первые трудовые и житейские уроки, познавал, по собственному признанию, «как рубль советский достается». Короче говоря, отсюда брало начало его жизненное русло.

С годами все дальше уводило оно поэта от истоков, но раз за разом он упорно возвращался к ним памятью. И не случайно так настойчиво (и так естественно) звучит в поэзии Александра Плитченко мотив благодарной сыновней любви к «родительской земле», где «каждая рощица — мать, каждое поле — отец».

Но не в благодарности одной дело. Как и все его литературное поколение, Александр Плитченко не мыслил себя без постоянной подпитки чистыми живительными родниками малой своей родины, с которой боялся потерять прочную связь.

 

Река моя, лишенная полета,

От русла вековечного вдали

Ужель заглохнет в суете болота,

Лишенная родительской земли! —

 

писал Плитченко в одном из стихотворений. И был он в этой заботе о сохранении коренного, вековечного жизненного русла едва ли не наиболее последовательным в своей поэтической генерации. Тем более что хорошо представлял, как эту заявленную заботу ему, поэту, осуществить:

 

Это свечение нежности,

Радостный оклик высот,

Это движение свежести,

Этот звучащий полет

Я сохраню, если вечное

Слово оставить смогу…

 

Собственно, это и стало главной целью и смыслом поэтической работы Александра Плитченко, определило его творческие ориентиры. Реальный «родительский дом», оставшийся в прошлом, обретает в стихах поэта как бы новую субстанцию: уже не материальную, а духовную и эстетическую. И в чем-то философскую. Ведь в сознании поэта он нечто большее, нежели просто родовое гнездо, откуда, оперившись и «расправив крылья помыслов», человек улетает в жизненные просторы. (И самого Плитченко, кстати, по этим просторам тоже помотало немало: был он и пастухом, и рабочим в совхозе; служил на Тихоокеанском флоте; объездил Сибирь и Среднюю Азию; прежде чем стать профессиональным литератором, учился в Новосибирском пединституте, и Литературном институте им. А.М. Горького). Из «деревянного, утлого, маленького» «родительский дом» растет, вырастает до неба и «миром становится дом». И этот «дом-мир» вбирает в себя уже всю Россию, заставляя «все пространство милой Родины домом чувствовать своим».

Символический образ «дома-мира» рождает у поэта и другую, не менее глобальную метафорическую ассоциацию, в которой великая сибирская река Обь предстает в виде этакого фольклорно-фантастичекого (в духе национальных героических эпосов) родового дерева Сибири:

 

Обь —

Великое дерево Азии,

Корни твои на Алтае,

Где небо сошло на землю,

Земля поднялась до неба,

Где встретились две стихии,

Чтоб породить тебя.

Таково наше дерево родовое.

 

Сопряжение малого и большого, локального и глобального, личного и общечеловеческого, что придает лирике философское звучание, есть важная черта поэтического почерка Александра Плитченко. При этом сложные ветвистые метафоры, подобно вышеприведенной, у него были скорее исключением, чем правилом. А образами-символами бывали подчас самые простые и обыденные понятия. Например, — «матушка-рожь», ставшее, как и «родительский дом», в поэзии Плитченко одним из ключевых. Так он назвал и последнюю свою книгу, увидевшую свет уже после его кончины. «Матушка-рожь» символизировала у поэта исконную хлебопашескую Россию с ее традиционными, проверенными временем, духовными и нравственными ценностями, которыми Александр Плитченко поверял истинную ценность человека, живущего на земле.

Даже такое вроде бы заурядное явление, как летний грозовой дождь мог навести поэта на серьезные раздумья о соотнесенности мира собственной души с миром вокруг:

 

О, если бы силы души

Так воздвигаться могли бы,

Мрак совмещая и свет, плавить и

строить себя!

Чтобы летело твое — ветру

подобное — пенье,

Чтобы небесный тебя пламень

в уста целовал,

Чтобы до капли вошел в мирные

думы растенья,

Чтобы вся жизнь — как один —

Летнего ливня обвал!

 

Та же, по сути, томительно-тревожная мысль о «путях заповедных души» высвечивается и в стихотворении «Ночь над мирным покосом». Но если, как и большинство других лирико-философских произведений Плитченко, «Ливень» написан в тютчевской традиции, то в «Ночи…» слышна уже перекличка с лермонтовским «Выхожу один я на дорогу…»:

 

Ну, зачем ты уснувшим покосом

В полуночной родимой глуши

К этим звездам выходишь с вопросом

О путях заповедной души?

 

Пожалуй, с особой отчетливостью философичность и глубина лирики Александра Плитченко проявлялась в стихотворениях о природе. В них поэту удавалось не только передать ее краски, но и живую душу, заставить читателя острее почувствовать ту боль, которую часто бездумно причиняет природе человек:

 

Кто не считает, что живому — больно,

Тот, может быть, уже и не живой.

 

Подобная постановка вопроса для Плитченко совершенно закономерна, поскольку природа и есть тот прочный фундамент, на котором держится его «дом-мир». Не случайно в картине летней ночи («Летняя вечность») стоят у него в одном ряду «вечность летняя… Родина… мать…». Причем поэт не просто соглашался с тем, что в мире все взаимосвязано и должно находиться в равноправных отношениях («у всех сознания сосуд из одного ковша наполнен»), но идет в развитии данной мысли еще дальше:

 

Лучшее людям дано

Нерукотворной природой —

Солнечный свет и тепло,

Воздух, вода и земля,

Живность, какая ни есть,

Птицы, растения, звери —

Это и есть существо

Нашей бессмертной души.

 

Концепцию единой бессмертной души Александр Плитченко последовательно проводил в своем творчестве. И здесь не пантеистический взгляд на природу, а скорей отчаянная надежда художника и гуманиста на то, что блудное дитя природы — человек, вдруг возомнивший себя Творцом и Властелином — все-таки вернется «к матери своей», с которой подчас говорил «только грозно», с которой «был бетонный, был стальной», и будет, наконец, жить с ней в ладу и согласии. Но, предупреждал поэт, для этого недостаточно лишь умозрительного рассудочного понимания; мир природы надо прочувствовать душой и сердцем. «Ты от цветка до солнца всем этим миром будь…», — писал Александр Плитченко в одном из стихотворений, и в определенной степени это было пожелание самому себе. Пожелание, которому он старательно следовал.

В творчестве своем Александр Плитченко стремился говорить только языком добра и любви. Когда-то мечталось ему «сирое — просторнее засеять будущим добром». И не вина поэта, что в последние годы его жизни «в укрепившиеся корни вломилось время с топором». Топор времени (так называемых демократических реформ и перемен), жестоко и безжалостно подрубивший многие устои нашего бытия, задел и поэзию Александра Плитченко. Она закровоточила.

 

Сине-красно с исподу горят облака,

Уходя к горизонту слоями,

Словно бы перевернутая река

Катит волнами мертвое пламя.

 

Свет заката такой, что любая краса

В нем предстанет убогою грязью,

И не видно границ, и не видно конца

Человеческому безобразию.

 

Свет страшит, но притягивает смотреть,

Как бутылка, упавшего в пьянство,

Серо-синим румянцем окрасила смерть

Измытаренный облик пространства…

 

Поглядишь на закат, точно в душу свою,

И пугаешься делу распада…

 

И все-таки кровавый закат «распада» не застил поэту глаза. Как бы ни было тяжело, оставался у него «впереди — серебряный, счастливый свет». Это — свет родных берез, свет природы, который когда-то «согрел наши души и спас» и который, надеялся, поэт, спасет и сейчас.

 

Неужели же силы природы

Не восстанут надеждой вовек,

И покатятся черные годы,

И забудет себя человек…

 

Но не канул, остался покуда,

Отторгающий мысленный бред,

Точно светлое Божие чудо —

Этот ровный березовый свет…

 

Была у Александра Плитченко еще одна, может быть, последняя надежда — Бог. Надо сказать, что в последние годы жизни Бог стал одной из главных опор его мироздания Это подтверждается рядом стихотворений Плитченко, где по разным поводам о Боге вспоминается довольно часто. Есть у поэта даже целый цикл, навеянный чтением Библии. Тем не менее, вряд ли у Александра Плитченко было к Богу чисто религиозное отношение. Скорей он являлся для поэта некой высшей субстанцией, венцом природы и, конечно же, духовным маяком, помогавшим выжить, не сгинуть в содомной пучине современного бытия, сохранить в себе человека. Бог освещал негасимым светом созданный поэтом «родительский дом». В нем он видел «небесный корень», соединяющий человека с Матерью-Вселенной. Но был у поэта Плитченко и другой Бог, которому он всю жизнь истово поклонялся и который оставался с ним до последнего вздоха (буквально за день до смерти — умер 8 ноября 1997 года — он дописывал последнюю свою статью, посвященную творчеству Василия Коньякова), — Слово. Только оно, Слово, в конечном счете, убежден был Плитченко, способно противостоять «делу распада».

 

Ведь живы — не хлебом единым,

Но Словом Божественных Уст,

Превыше миражного, злого —

Свидетельство Отчей любви,

Нетленное светлое Слово:

Не сдайся, надейся, живи.

                                            

Коль в жизни средь мысленной ржави —

Как в истинном даре святом,

Те строки меня удержали —

Спасибо уже и на том.

И тут не о славе забота

Для славы о бренном пиши —

Надежда — стихи эти кто-то

Прочтет во спасенье души…

 

Прочтут. И еще не раз будут перечитывать лучшие стихотворения Александра Плитченко, испытывая на себе очищающее влияние его поэтического слова.

Но останется в памяти сибиряков Александр Плитченко не только как поэт и вообще разносторонний литератор. Масштаб его личности этим не ограничивался. Творческая жизнь этого человека всегда тесно переплеталась с жизнью производственной и общественной. Профессиональной литературной и издательской деятельностью он занялся рано и почти одновременно. Писал стихи, выпускал собственные поэтические сборники и готовил к выпуску произведения других авторов. Еще до «Сибирских огней» он успел поработать редактором Западно-Сибирского книжного издательства. Через много лет, расставшись с журналом, снова пришел в это издательство, называвшееся теперь Новосибирским книжным, но уже главным редактором. Позже, когда появилось в Новосибирске отделение центрального издательства «Детская литература», Плитченко в том же качестве перешел туда. А еще позже, лет шесть и до самой кончины, возглавлял Новосибирскую писательскую организацию в самый, пожалуй, трудный период ее существования, когда «дело распада» в стране достигло своего апогея. И все это время он не просто занимал посты и должности, а боролся своими, творческими средствами, в меру отпущенных сил, с распадом российской, в частности, сибирской культуры и литературы. Он возился с молодыми, помогал издавать им первые книжки (не случайно после его смерти была для начинающих поэтов учреждена премия имени Плитченко); в голове у него рождалось множество различных издательских проектов, часть из которых была реализована, но большинство ушло вместе с ним; у него вообще была целая программа культурного возрождения Сибири. Из реализованных проектов Александра Плитченко самым серьезным и значительным стал, пожалуй, новосибирский журнал «Сибирская горница» с одноименным издательским домом.

Обращала на себя еще одна грань личности Плитченко. Он был человеком высокого общественного темперамента. Лучше всего это иллюстрирует нашумевшая в свое время история с собором Александра Невского в Новосибирске. При советской власти в здании собора долгие годы ютилась Новосибирская студия кинохроники. В конце 1980-х годов Александр Плитченко в острейших публицистических статьях в местной прессе поставил ребром вопрос о возвращении собора Православной церкви. Статьи имели громадный общественный резонанс. Итог известен: красавец-храм снова служит Богу.

Добрые дела и деяния Александра Плитченко можно перечислять долго. В каких только комиссиях он не состоял, чем только на общественных, разумеется, началах не занимался, в какие аудитории, чтобы услышать его слово, поэта не приглашали!.. Не в количестве и разнообразии всего этого суть. Делалось это во имя одного главного — духовного возрождения, очеловечивания на глазах дичающего российского обывателя.

Когда промозглым ноябрем 1997 года в деревянной церквушке в Советском районе (капитальный храм еще не возвели) отпевали Александра Плитченко, в помещение смогли попасть немногие. Большая толпа окружила церковь, прислушиваясь к доносившимся оттуда звукам. И я удивился, сколько разных людей пришло проводить поэта в последний путь. Кого здесь только не было: и коллеги-писатели, и художники, и артисты, и музыканты, и чиновники, и военные, и журналисты, и ученые, и какие-то даже вообще непонятные личности... Хотя что тут удивительного? Чем крупнее, мощнее, ярче, талантливей личность, тем больше и сильнее она притягивает, тем явнее становится осью коловращения. А именно такого рода осью Александр Иванович Плитченко успел стать еще при жизни.

 

А. Горшенин

 

Дополнительно рекомендуем прочесть

Книги А. Плитченко:

Родительский дом. Стихи. — Новосибирск, 1985.

Письмовник, или Страсть к каллиграфии. Повесть-эссе. — Новосибирск, 1988.

Волчья грива. Стихи и поэмы. — Новосибирск, 1990.

Матушка рожь. Стихотворения. — Новосибирск, 1997.

Об А. Плитченко:

Очерки русской литературы Сибири в 2 т. — Новосибирск, 1982. Т. 2.

Коржев В. Родное время. // В. Коржев. Под высоким накалом эпохи. — Новосибирск, 1984.

Горшенин А. Многостаночник. // «Сиб. огни», 2013, 3.